Архитектура > Заметки археолога

Заметки археолога

БЕЛЯЕВ Леонид Андреевич — главный редактор журнала «Российская археология», заведующий сектором археологии Москвы Института археологии РАН, доктор исторических наук.



Москва есть причиною многих разнословий …

Зориан-Доленга ХОДАКОВСКИЙ,

первый московский археолог



Москвич может болтать о Москве днями и ночами. Устроится, бывало, где-нибудь в комнате с двумя окнами, раскрытыми на Цветной бульвар, за столом с веселыми приятелями и приятельницами, да и попивает себе под такой приятный разговор водочку, а за раскрытыми окнами голубеет, а потом и синеет, майский вечер, видны верхушки больших деревьев, еще не срубленных деятельным Церетели, и чужие окна сквозь них светят, а то и луна над домами видна (благо, окна у автора на восток). Хорошо! Но очень, очень долго. Конца у такого разговора быть не может, даже и к утру. Нужно его как-то структурировать.

Извольте, структурируемся. Попробуем разделить наш table-talk на две части. В первой — положительная информация о Москве. Во второй — рассуждения и наблюдения. Второе-то понятно — этак пишется всякий «эссейс». Но вот зачем нам первое? Уж эта положительная информация, божество позитивизма! («Факты, мы не знаем, что и делать с фактами», — говаривал крокодилец-петербуржец Достоевский.) Куда еще этих фактов? Разве мы не жители Москвы? Разве не достаточно знаем и так о своем городе? Ну, там, обо всех этих «семи холмах», по которым, как незабвенные «глазки и лапки», сплошь «звонят в купола златые колокола», или как там у Газманова поется?

Ан вот нет, недостаточно знаешь ты, любезный читатель. И сладостно будет просветить. Рассеять, так сказать, пагубный мрак невежества лучом науки. Но, ради бога, не пугайся — автор не зануда, а, сказать по Лескову, один из «старинных московских психопатов», решивший по поводу славного журнального юбилея немного пройтись, да и тебя поводить по закоулкам своей столичной археологии.

Батюшки, воскликнет читатель, тут еще и археология! Это ж вовсе «отстой»: еще немного, и пойдет речь о какой-нибудь астрологии (или вот еще пишут о приворотах и снятии порчи, и многим, говорят, помогает). Как начнут сейчас толк о научных достижениях или, наоборот, о черных кладоискателях, так нам уж и не выбраться из этой пылищи.

Да нет же, нет, уважаемый любитель Москвы, — и этого ничего не будет, наша археология совсем не такая. Она современная, «продвинутая» и очень много повидавшая особа, проехавшаяся по миру да посмотревшая на разные там вторые римы, старые токио и прочие вашингтоны. Сравнивали, не сомневайтесь, сравнивали. Так что с нами не заскучаете. Просим-с, почтеннейшие, вот и дверь — войдемте наконец, и так затоптались на пороге.

Нет, действительно, без всяких шуток: мы очень плохо представляем себе наш город, а если и хорошо к нему относимся — то на вербальном уровне это выражается очень уж обыденно, через всякие там «люблю — не люблю». А вот наша великая Екатерина Великая точно записала, что москвичи думают, что нигде больше люди не живут, «окромя Москвы», и попросту не признают никакого мира «окромя». Только вот не объяснила, почему?

И правда, почему?

Нельзя сказать, что об этом не думали. Но напомню: уже давным-давно написана Николаем Анциферовым довольно удачная книга под названием «Душа Петербурга». Книги же с названием «Душа Москвы» так и нет (конечно, в сегодняшнем книжном море ни за что поручиться нельзя — но, вроде бы, не попадалась).

Каким же должен быть genius loci этого странного города, в чем он выражен в наибольшей мере? Пока не поймем этого — не получим права серьезно говорить о городе, так и будем уныло склонять свое «люблю». Конечно, так вот прямо и приступиться к душе города — не более чем нахальство. Но ведь думается, не скрою, думается. Собираются, так сказать, положительные сведения. Готовится что-то вроде: «Душа Москвы: материалы к изучению».

Вот Анциферов искал душу Петербурга «через познание внешнего облика города», которого, в свою очередь, достигал путем знакомства с отражениями этого облика в литературе (примерно так же работает новейший план «монументальной пропаганды» Москвы — путем расклейки в вагонах метро… стихов). Похожим путем профланировал по классической Москве самый яркий из писавших о ней искусствоведов, Евгений Николаев — только внешний облик города отразился у него не в литературе, а в истории архитектуры и строительства на фоне ландшафта, а отчасти — истории жизни и быта. Так что книга его в конце концов получила точное название: «Зрелище Москвы».

Такие зрелища, конечно, важны для понимания любого города. Но чем он более живой и менее «туристический», тем меньше удельный вес «зрелища» при проникновении в суть, в невербализованную, виртуальную идею самого Города. Тут важнее понять его социальное лицо, его историко-культурную сущность, не обязательно выражающуюся в архитектурном облике. Поймем, каким было детство и отрочество Москвы, — поймем и ее душу, и, в какой-то мере, ее настоящее.

Этим путем и пойдем: от познания прошлого, через историю, постараемся понять структурную основу и социальную суть родившегося и развивавшегося города. При этом — поскольку речь пойдет все-таки о временах давно уже забытых — необходимой спутницей и опорой на нашем пути будет археология. Для любопытствующих познакомиться с нею подробнее будут даваться небольшие заметки на полях, но их читать — не обязательно, с их помощью мы только делаем рисуемую картину более фундированной.



О том, откуда мы знаем археологию Москвы



Судьба археологии в Москве противоречива и драматична. В XIX веке ее изучали по сохранившимся зданиям, случайным находкам, курганам. При прокладке первых линий метро (рубеж 1920 — 1930-х годов) началось научное исследование, но оно встретилось с большими трудностями: культурный слой уничтожали сразу на всю глубину. Но нет худа без добра: быстро сложилось общее представление о перспективах археологии в городе. Они обнадеживали: открылись деревянные срубы, городские некрополи с белокаменными надгробиями, мастерские и клады монет, оружия, украшений, залежи керамической посуды. Публикация сборника с характерным названием «По трассе первой очереди московского метрополитена» (под редакцией классика русской археологии А. В. Арциховского) привлечет, казалось, ученых к городу.

Но вскоре сказались многочисленные неудобства работ в Москве: основную массу находок составляли вещи XVI—XVII веков, которые мало кого из археологов интересовали в силу их «современности»; недра древних районов были испорчены фундаментами зданий XIX—XX веков; сердце средневекового города, Кремль, был — по понятным причинам — для исследований попросту закрыт. Археология в столице оказалась неполноценной и слишком тесно связанной с бурным развитием «Москвы — столицы СССР». Растущая быстро и под неустанным надзором власти, Москва была плохо приспособлена к ведению археологических работ, требующих спокойной обстановки и протяженности во времени. Почти замершие в развитии Новгород, Суздаль, Ростов были куда удобнее: культурный слой меньше поврежден, нет многометровой толщи техногенного балласта, не надо применяться к срокам вечно опаздывающих строителей и противостоять мертвящим запретам власти. Поэтому внимание археологов вскоре сосредоточилось на лучше сохранившихся городах, где было больше возможностей для крупных исторических открытий, вскоре и сделанных.

Время от времени возникавшая потребность предварительных раскопок на новостройках и подготовка к празднованию 800-летия Москвы вызвали на время к жизни специальную академическую структуру — Московскую археологическую экспедицию (руководители М. Г. Рабинович и А. Ф. Дубынин), работавшую на строительстве высотного здания на мысу при впадении реки Яузы (Котельническая набережная) в Москву-реку, на строительстве Дворца съездов в Кремле и во время безумного сноса интереснейшего Зарядья под гостиницу «Россия».

Однако к началу 1970-х годов даже надзор на стройках был затруднен, и на крупных проектах (например, прокладка Нового Арбата, строительство спорткомплексов к Олимпиаде) археологов уже не было. Некоторое оживление наметилось на рубеже 1970 — 1980-х благодаря работам в Коломенском и в ряде монастырей (Свято-Данилов, Высоко-Петровский, Богоявленский).

Коренное изменение социальной обстановки и невероятный по размаху заказ на строительные работы в центре города в конце 1980-х годов — начале XXI столетия могли угрожать тотальным уничтожением сохранившихся участков культурного слоя. Все эти двадцать лет археологи пытаются прямо в ходе работ найти лучшие формы сотрудничества со строителями, научиться извлекать наибольшую информацию в ходе уничтожения ими древних слоев. Разные этапы этого процесса москвичи наблюдали при работах на Красной площади и в зоне Казанского собора, на огромных стройплощадках Манежной площади и Гостиного двора, на так называемом Романовом дворе между Моховой и Воздвиженкой, в Зачатьевском монастыре и во многих других местах. Эти работы ведут академические организации (Институт археологии РАН) и муниципальная археологическая служба (Центр археологических исследований), под контролем которой раскопки организуют ряд коммерческих фирм.

Первыми итогами работ стали новая, очень полная Археологическая карта столицы (семь ее сводных версий вошли в «Историю Москвы», подготовленную к 850-летию города (М., 1997, т. 1)), несколько сборников материалов и монографий. Возникают и первые археологические музеи (подземный музей на Манежной площади, выставочный комплекс в Гостином дворе), московские материалы насыщают старые и широко известные музеи (Государственный Исторический; музей-заповедник «Коломенское»). При благоприятном отношении общества, дальнейшем развитии археологических структур и успешной координации усилий всех участников наши знания о столице средневекового русского государства станут неизмеримо богаче, а главное — надежнее.

«Археологическую» историю Москвы обычно делят на три почти равных этапа, примерно по 200 лет каждый. Первый начинается славянским заселением Подмосковья и заканчивается татаро-монгольским нашествием (первая треть XIII века). Второй завершается превращением Москвы в общерусскую столицу (середина XIII — конец XV века). Третий совпадает с периодом Московского царства; он кончается переносом столицы в Петербург (1710-е годы). За этим следуют этап «Новой» (еще 200 лет, примерно до 1917-го) и «Новейшей» (пока не законченное 200-летие) Москвы. Все этапы имели особые черты, но не все существенно меняли облик города. В Москве средневековой вся решающая перестройка уложилась в 100 лет, между концом XV и концом XVI века. 400 лет до этого город развивался без столь резких изменений, на следующие 400 лет их пришлось довольно много.



Описания Москвы и в литературе, и в научных книгах бессчетны. И что замечательно: похожи они друг на друга почти как близнецы; разница обычно только в точках зрения (в топографическом смысле, то есть кто откуда смотрит: с Воробьевых гор, с Поклонной, с Боровицкого холма, а то от усадьбы Найденовых, с крыши «дома Пашкова», наверное, скоро появятся и впечатления от вертолетных облетов).

Тот устойчивый стереотип, который с завидным постоянством рисует нам Москву, можно разложить на несколько тезисов. Во-первых, ее видят «органическим» городом, развивающимся по внутренним национальным законам, в отличие от городов спроектированных (да еще и по европейскому образцу), как Санкт-Петербург. Вторым характерным качеством, тесно связанным с первым, считается, так сказать, произрастание города из природы, особо тесная связь с ландшафтом, сохраняющаяся отчасти в насыщенности городской среды сельскими видами. Как отличительные черты подчеркиваются также древность и принципиальная культурно-историческая близость Москвы к другим, еще более древним, центрам цивилизации, в основном средиземноморским (Рим, Константинополь).

Вербальным выражением всех трех тезисов выступают: если говорят о пространстве — расхожие представления о «семи холмах» и пословицы типа «Москва — большая деревня»; если говорят о времени — штампы типа «седая старина Москвы»; если речь идет о культурно-исторической миссии — тут же вспоминают «Третий Рим».

Часть этих тезисов — не больше чем добросовестные заблуждения; другие же не являются отличительными чертами именно Москвы, они были присущи подавляющему большинству русских городов (не обязательно древних), а как раз в Москве уже утрачены.

Правильное представление о том, как сложился и чем был твой город на протяжении веков, к кругу каких городов мира он типологически принадлежал, совершенно необходимо для оценки его настоящего и будущего.

Поэтому начнем с простого вопроса — о времени.

Москва — это древнее или так себе? Проедешься в метро — и вроде кажется, что древнее, поскольку всюду развешано про «город чюдный, город древний» и подписано великими поэтами. Но ведь в XIX веке что казалось древним? А все, что старше Петра Великого, да еще то, что государь прикажет (напомню знаменитое: «император… желает, чтобы выстроенная вчера церковь почиталась как старинная… она древняя, — говорит он, — и церковь становится древней» (маркиз де Кюстин)). Так что бесчисленные Спасски, что-нибудь около 1687 года основанные, вполне сходили за древние города; «седая» же «старина» Владимира или Новгорода казалась совсем уж незапамятной (читай в стихах «Новгород» Веневитинова, а в прозе — «Тарантас» графа Соллогуба). Тут же вспомнишь и про «Нашу древнюю столицу» для детей и юношества от Натальи Кончаловской. Как же не поверить, что древняя, и не указ нам всякие заокеанские новорожденные baby?

Ну, давайте сравнивать. Город основан (все в том же метро можно прочитать) в 1147 году, сиречь около середины XII века. В большом мире тогда еще Восточная Церковь с Западной окончательно не разругались, а крестоносцы вовсю в Палестине действовали (и, казалось, нет такой силы, чтобы их из этой Палестины выковырять). Ну, накинем еще чуть-чуть на предысторию освоения местности, лет этак 50—100. Больше нельзя: археология не пускает, отошлем читателя хоть к нашим статьям, хоть коллег и увидим, что славяне вышли на Москва-реку не раньше Х века (по самым крайним, пока мало подтверждаемым гипотезам — в конце IX столетия). Так что справленная недавно кругловатая дата, если и удревнится, то не на много, и будет нашей столице лет, скажем, около 900. Что же, девять-то веков — разве не респектабельный возраст? Ответ — «да». Респектабельный. А все-таки как будто чего-то не хватает. Оглянемся вокруг — чего же? Руины вроде есть, если поискать. Древности тоже — стоит только в земле покопаться, и вылезают. Но присмотримся — и окажется, что они все-таки как бы и не очень древние. Ну, скажем, Кремль, который чуть не снесли архитектор Баженов с императрицей Екатериной в конце XVIII века. (Вот вышла бы руина, да и работа была бы для археологов, никому не стыдно показать!) Построить этот Кремль заняло около полувека, и появился он в последней четверти XV — первой четверти XVI века, при батюшке Ивана Грозного закончен, совсем незадолго до рождения этого милого государя (которого, говорят, собираются даже канонизировать). То есть наш Кремль и четырех веков еще не простоял. А ведь старше в городе почти ничего нет — соборы, Успенский и Архангельский, ему почти ровесники, а от более ранних зданий остались один-два подклета все в том же Кремле, XV — ну уж от силы конца XIV века.



Что мы знаем о Москве из письменных источников



Ранняя история Москвы покрыта густым туманом, в котором различимы отдельные предметы, но взаимосвязь между ними устанавливается с большим трудом и, главное, через множество предположений. Письменные памятники почти безнадежны: летописцы вообще мало интересовались конкретными деталями городов, а документов осталось так мало, что структуру ранней Москвы приходится чаще угадывать, чем исследовать. Изучавший старомосковскую литературу, так сказать, со стороны, из США, Эдвард Кинан как-то применил для описания этого явления выражение «молчание Московии» — и это молчание нелегко рассеять даже с помощью археологии. Поэтому-то вполне живую (с этим, я думаю, все согласятся) и явно молодую Москву приходится рассматривать как археологический объект, иначе мы ничего не поймем в детстве и отрочестве нашей столицы.



Нет, правда, хватит ерничать. Поговорим еще спокойнее. Сформулируем вопрос так: правильно ли мы поступаем, называя Москву, среди других мировых столиц, древним городом и стремясь через это выразить ее смысл, умножить ее, так сказать, идеологический капитал? Думаю, что правильный ответ — «нет», поскольку выдержать сравнение с «образцовыми» древними городами Москве трудно. Например, «вечному городу» Риму около трех тысячелетий. Сравнительно молодой Стамбул имеет возраст 1600 лет, считая от превращения маленького языческого Византия античной эпохи в христианский Константинополь, и 2700 — если учитывать сам Византий. Городам же, восходящим к поздней римской эпохе (Париж, Лондон, Женева и многие другие), — около полутора тысячелетий, а с учетом доримского, так сказать, варварского периода — более 2000. Не говорю уж о возрасте столиц Древнего Востока, вечность — их естественное состояние. Но даже и среди ближайших соседей Москвы есть города, которым слово «древний» как-то больше подходит. Добросовестно насчитают за тысячу лет Новгород Великий, Старая Ладога, Смоленск, Киев и другие, стадиально сходные с городами северных стран Западной Европы, особенно Скандинавии.

Москва как позднесредневековый город — в лучшем случае «среднего» возраста по западноевропейским и средиземноморским меркам. Конечно, в сравнении с остальными городами современной европейской России и Сибири московские 850—900 лет выглядят респектабельно. Ведь большинство наших городов ведут происхождение от бессчетных крепостей и острогов на южной и восточной границах Руси, проходивших до середины XVI века прямо за рекой Окой и лишь позже начавших уходить все глубже в Азию. Так что всем им лет по 300—400, а чаще и того нет.

Если искать, кто Москве «в версту» (то есть сопоставим по возрасту), то лучше обращаться не к Средиземноморью, тем более не на Восток. Мы можем посчитаться возрастом разве что с такими юнцами, как поселения европейцев на Атлантическом побережье Америки, которые позднее станут известными городами США, да с другими центрами заокеанских колоний европейцев, где бы они ни находились (хоть в Индокитае). Ведь все они восходят в лучшем случае к концу XVI — XVII веку.

Конечно, Москва старше Нью-Йорка, Филадельфии или Рио-де-Жанейро на пару-другую столетий. Но в историко-археологической перспективе не так уж и на много. Причем особенно важна здесь не абсолютная хронология, не близость возраста, а сходство исторической стадии и ситуации. Если посмотреть на ранний период развития наших поселений, мы увидим ряд убедительных совпадений. Легко заметить, что ни в Америке, ни в России современный город не перекрывает руин, оставленных предшествующими цивилизациями. Он, так сказать, однослоен в этнокультурном отношении. Это не значит, что толща его истории (тем более городской культурный слой) никак не подразделяется на страты и периоды; но все они остаются в пределах непрерывной традиции, так сказать, собственной истории одного города. (Сходство с салтыков-щедринским названием не намеренное — оно написалось случайно.)

Итак, однослойность, монокультурность. Но это не все. Есть еще особый тип взаимодействия с этнокультурным «подмалевком», очень слабо, но все же выраженным.

Москва выросла в центре природного треугольника, образованного течением Верхней Волги и Оки (евразийцы иногда называли его «Русской Месопотамией»). Ландшафт здесь, конечно, был отчасти освоен с доисторических времен, как и во многих других точках в ойкумене Земли. Славяне, сначала просачивавшиеся сюда по разным своим надобностям, а потом настроившие здесь княжеских городов-крепостей, начинали не на пустом месте. Природа к этому времени уже несла на себе заметные следы деятельности человека, изменявшей ландшафт, — хотя и не так активно, как сегодня. Выделялись урочища, удобные для земледелия; распахивались солнечные склоны; сводились леса и т. д. «Инфраструктура», закрепленная в ландшафте и унаследованная прародителями будущих москвичей, оказала некоторое влияние на их жизнь (а следовательно, и на нашу сегодняшнюю). Но местное население если и встречалось, то в сравнительно незначительном количестве (во всяком случае, его следов археология нам пока практически не показывает). Факторы «доисторической» освоенности и присутствия редких туземцев в известной степени должны были сказаться на формировании ранней славянской колонии, но, думаю, не в большей и не в меньшей степени, чем, например, культура индейцев на развитии ранних евро-американцев.

Конечно, все это — «пренатальный период» в развитии Москвы, но именно в такие периоды и формируются те свойства будущего организма, которые определят его типологическую близость с одними и отличия от других единиц «вида».



Несколько слов о «протоистории»



Для тех, кого вдруг заинтересуют подробности доисторического «подмалевка» Москвы, приведем краткую справку. Его формируют встречающиеся по берегам рек, ручьев и озер редкие находки эпохи мезолита и неолита; бронзовый век представлен каменными боевыми топорами и керамикой из давно разрушенных могильников III—II тысячелетий до н. э. Гораздо более заметно воздействие населения раннего железного века, так называемой дьяковской культуры (середина I тысячелетия до н. э. — середина I тысячелетия н. э.), представители которой испытали определенное влияние античной цивилизации Средиземноморья. Население раннего железного века построило на многих мысах над рекой Москвой и по ее притокам поселки, укрепленные валами и рвами. Аграрное поведение «дьяковцев» было настолько активным, что оказало сильное преобразующее воздействие на природу. Были распаханы наиболее подходящие для этого склоны холмов и участки речных пойм, вырублены большие участки леса, изменился видовой состав растительности. Эта трансформированная природа досталась «в наследство» славянам, вышедшим к среднему течению Москвы-реки с юга или юго-запада на несколько столетий позже — примерно в середине Х — начале XI века. Обнаруженные клады восточных монет IX века доказывают, что через будущие московские земли проходил тогда важный участок торгового пути из Балтийского моря в Каспийское, то есть из Северной Европы — на Кавказ, в Иран и дальше до Индии и Китая. Возможно, что именно этому периоду истории мы обязаны древнебалтским или славянским названием реки — Москва, которое позднее было перенесено на город. Славянское заселение XI века начиналось, видимо, с юга от нынешнего города, с района Коломенского и Данилова, а также со стороны Сходни; с постройкой княжеской крепости у слияния Москвы-реки и Неглинной начали заселять плато между этими реками.



Важно отметить еще и то, что, сколько бы ни просачивались на Москву-реку славяне, город здесь, так сказать, не завязывался довольно долго — до тех пор, пока река не была включена в зону интересов князей Владимиро-Суздальского дома, что случилось довольно поздно, только в середине XII века. До этого Москвы (или города с иным названием на ее месте) не было.



Археология показывает медленное освоение района теперешней Москвы в конце X — XII веке, обнаруживая поселения, а еще чаще — курганы, то есть кладбища этого времени. Но мы не видим здесь местного племенного центра или крепости. Во всяком случае, на месте Кремля слоев, существенно превышающих по возрасту дату первого упоминания — 1147 год, пока не открыто, хотя в специальной, а пуще — в популярной литературе читатель встретит и другие утверждения.



Зато с приходом сюда Юрия Долгорукого, а затем его сына Андрея Боголюбского появилась поставленная по княжескому приказу крепость (1156 год), получившая название по имени реки и обеспечившая господство над сельской округой как в военном, так и в хозяйственном отношениях. Такие крепости («города», «городки», «крепостцы», «остроги» и т. п.) на границах России останутся типологически неизменными вплоть до XIX века (хотя технические отличия между ними, конечно, можно заметить). Если бы мы стремились к поиску общего термина для определения их предназначения, позволяющего сравнение с другими континентами, то лучше всего, пожалуй, подошло бы англо-американское «форт». Дальнейшие перестройки ее, уже в эпоху монгольского господства, тем паче организуются великокняжеской властью и под ее полным контролем, а значит — и по известному (увы, не нам) плану. Так что органичное, естественное «произрастание» Москвы с самого начала — не более чем миф.

Конечно, нужно учесть, что реальное появление Москвы на евразийской политической арене, а затем ее быстрый рост приходятся на очень позднее время, конец XV — XVII век. То есть, по европейским меркам, на постсредневековую «ренессансную» эпоху, которую все чаще, и вполне справедливо, определяют как эпоху первой глобализации. Может быть, в это время Москва росла как-то иначе, более органично? Напротив. Забегая вперед, скажу, что и в это время Москва достаточно близка (и хронологически, и, так сказать, функционально) к колониальным столицам европейцев. Начиная с середины XVI века она оказывается на одном из (пусть и не первостепенном) направлений географического «открытия» мира европейцами, участвует в открытии и освоении этого мира, хотя, одновременно, все еще сохраняет место в кругу «открываемых».

И вот тут нам самое время повернуться к одной из самых одиозных тем — к противопоставлению Москвы и Санкт-Петербурга в отношении их, так сказать, генезиса.

Обычно разница ограничивается указанием на них как на примеры роста «органического» и «искусственного». Тут же начинают поминать сгон людей на строительство Питера, обзывают его «стоящим на костях» и т. п. Анциферов даже ввел эти представления в дистиллированную формулу, назвав Санкт-Петербург «городом трагического империализма», а на Москву (правда, походя) указал как на пример соотнесенного с природой, естественного, гармоничного и, в общем, более счастливого развития.

Но нет большего заблуждения, чем видеть в Петербурге некое отрицание Москвы, ее антитезу. Питер — это продолжение Москвы, а методы, примененные для его постройки, — точно те же средневековые, «старомосковские» методы, что обеспечили рост первой великокняжеской столицы, только более энергично и последовательно примененные.

Дело в том, что на самом деле Москва — не менее искусственное создание, чем Санкт-Петербург, только «спроектированность» ее нами уже забыта и почти не осознается. Она тоже «регулярна», но регулярность эта иного типа, в ней смешана традиция возведения регулярно распланированных городов ex novo по приказу правителя, восходящая к античности и устойчивая на всем средневековом Востоке (от мусульманской Испании до раннефеодального Китая), с зарождающейся регулярностью городов современного Запада. Рядом с круглыми исламскими и квадратными китайскими городами легко находит себе место и неправильно-треугольная Москва, обведенная достаточно отчетливым кругом Земляного города.

Время становления Москвы пришлось на конец XV — начало XVI века, на эпоху Ивана III, и следует полностью отдавать себе отчет в том, что, как начальный толчок этому процессу, так и его дальнейшее развитие были отнюдь не спонтанными. Это была цепь волевых усилий и действий великокняжеского правительства, продуманных и подготовленных, во многом новаторских до революционности (хотя нам сегодня это трудно осознать) и лишь отчасти опиравшихся на традицию. Они требовали огромных средств и централизованных усилий больших масс строителей, сопоставимых с теми, которые потребуются через два столетия для строительства Петербурга.

При этом нужно иметь в виду два обстоятельства.

Первое: как и в случае с Питером, изначальной задачей правительства была попытка придания столице (а значит, и власти, и стране в целом) новых форм, способных сблизить московских правителей, пусть внешне и отчасти, с ведущими европейскими монархиями, которая осуществлялась силами иностранных специалистов. (Можно сказать, что, включаясь в процесс первой глобализации, Московия прокламировала свою готовность к вестернизации, по крайней мере в области технологий и культурно-государственных форм. Другое дело, что потребность включения столь отдаленной страны в новый, только рождавшийся современный мир Европы была слишком мала для устойчивого успеха контактов.)

Для реализации этого плана были привлечены очень значительные по тем временам силы специалистов из наиболее развитой в то время в научном и техническом отношении области Европы — Италии. Не менее 40 архитекторов, строителей, художников, литейщиков и других, как мы сказали бы сегодня, специалистов работали в Москве на протяжении около 75 лет. Они перестроили городскую цитадель и ее храмы, превратив Кремль во вполне «ренессансную» крепость, имевшую много общего и с теми идеальными городами, модели которых разрабатывали многие художники, включая Леонардо да Винчи. Это не все: ими была трансформирована вся центральная часть города. Вторая крепостная стена Москвы, китайгородская, охватила примыкавшую с востока к Кремлю часть плато, причем этот новый Китай-город прорезали три почти совершенно прямые улицы, соединявшие ворота крепостей. Кроме улиц, возникли площади: вдоль крепостных стен оставлялись открытые полосы для стрельбы, на которых и сложились участки для торговли, религиозных процессий и других урбанистических форм общения. Возможно, что в это время из центра города были выдвинуты подальше за пределы плотной жилой застройки «вредные производства» — кожевенное, керамическое и другие (их вывод заставляет предположить археология). Дальняя и менее заселенная, но промышленно менее освоенная часть города, лежавшая за рекой Неглинной (район от Петровки, через Арбат, до Остоженки), была, видимо, распланирована на четырехугольные кварталы для новых поселенцев. Все это — достаточно ясные следы попытки построить один из первых городов нового, даже по европейским меркам, типа, с выраженными чертами регулярной планировки.



Несмотря на скудость источников, у нас есть основания полагать, что в Москве деятельность иностранных инженеров, поддержанная всей мощью правительства (действовавшего, вероятно, со всем известной решимостью), вызывала не только восторг и удивление, но и возражения против невиданных новшеств. Так, известно о недовольстве духовенства сносом многих храмов в Кремле и на «полосе обстрела» вдоль стен и об уничтожении связанных с ними кладбищ. Это живо напоминает о конфликтах с «традиционалистами» в петровскую эпоху и о борьбе вокруг храмов и некрополей Москвы, продолжавшейся почти все последнее столетие и, думаю, еще далеко не законченной.



Нельзя не видеть продолжения заложенных урбанистических принципов и в окружении в течение XVI века всех пригородов Москвы еще двумя поясами укреплений: стеной Белого города и наконец в конце XVI века — огромным деревянно-земляным кольцом Земляного города (нынешнее Садовое). Всего за одно столетие город получил четыре пояса обороны и вырос по площади не менее чем в 20 раз — что, конечно, вещь сама по себе уникальная: в истории города она повторится только в эпоху Хрущева, когда к исторической Москве будет добавлена огромная пригородная зона, так называемая Большая Москва.

И здесь мы встречаемся со вторым обстоятельством. Основания и формы столь бурного роста вряд ли могли быть исключительно «естественными». Конечно, стремление купцов, ремесленников, воинов и даже крестьян из провинции к правительственному и торговому центру играло свою роль. Но мы знаем также, что обычной практикой было более или менее насильственное (во всяком случае, организованное) переселение в Москву населения из вновь присоединенных земель. При этом «выведенцы» наделялись землей для строительства усадеб. После больших пожаров, особенно связанных с захватом города врагами, повторное заселение города было тем более необходимым. Даже на сегодняшнем плане Москвы легко различить древнейшие участки, сложившиеся, вероятно, в XIII—XV веках, с запутанной сетью кривых, истинно средневековых улочек и переулков — и соседствующие с ними кварталы прямых улиц, нарезанные по царскому повелению для привлеченных в город льготами или насильно переведенных семей в последующих XVI—XVII столетиях. При раскопках надгробия, на которых упоминается слово «веденец» (то есть человек, «выведенный», переселенный) с указанием места его происхождения, встречаются гораздо чаще, чем можно было ожидать.

Таким образом, как частичная, но отчетливая урбанизация Москвы по новейшей ренессансной модели, опиравшаяся на европеизацию государственной и придворной культуры и даже церковной архитектуры (о переменах в этих областях следует говорить отдельно, так они были ярки и очевидны и столь мало осознаются сегодня), так и бурный рост города в XVI веке во многом можно трактовать в тех же терминах, в которых обычно трактуют преобразования начала XVIII века, то есть как опыт вестернизации, подготовившей основу для последующей успешной деятельности Петра и развития культуры нового времени в России.

Эта подоснова очень важна для всякого, стремящегося понять, так сказать, «смысл Москвы»: ведь вся система ее будущей топографии как столицы царства сформировалась (и, как ни удивительно, продолжает развиваться) согласно «проекту», запущенному еще во времена Ивана III, его сына и внука. Несмотря на бесчисленные перемены, он упорно влияет и на сегодняшнюю градостроительную практику. На любом плане города легко увидеть основу его сети из крупных улиц и деление на кварталы; на своих местах остаются многие площади. Особенно хорошо видны все четыре пояса укреплений. Конечно, многое в этой системе вывернуто, так сказать, на изнанку: мы ездим сегодня вдоль внешних поясов крепостей, по которым теперь идут две главные кольцевые дороги, охватывающие центральную часть города, а бывший Белый город образует и прогулочное кольцо бульваров. Впрочем такая судьба средневековых укреплений — характерный итог урбанистического развития во многих европейских городах.

Возвращаясь к определению Санкт-Петербурга формулой «трагический империализм», можно сказать, что средневеково-ренессансная Москва — это тоже «империализм», только более ранний, «империализм предчувствия» и раннего осуществления. Москвичи смотрели вперед — но одновременно и оглядывались назад, вспоминая о сравнительно недавно павшем Константинополе и о более древнем Риме. Они, кажется, были уверены, что их город — духовный наследник обеих христианских столиц, не возражали против титула «третьего Рима» и даже, возможно, вспоминали о его легендарных «семи холмах», хотя особых оснований для этого не было. (Специально останавливаться на этом не будем, тема «семихолмия» была когда-то разобрана автором в историографическом этюде.)

Можно уверенно сказать, что современная Москва родилась именно в XVI столетии — и как реальное, распланированное пространство, и как идея. XVII век завершает средневековое развитие Москвы, но это еще длящийся закат средневековья, входящий в зону традиционной археологии. Именно в это столетие в большинстве районов Москвы откладывается тот мощный культурный слой, включающий остатки улиц, домов, мастерских, храмов и кладбищ, по которому мы все ходим сегодня. Но заложенная в XVI веке для роста города структура уже почти не меняется и даже растет сравнительно медленно: пространства на окраинах для новых поселенцев пока хватает, между участками застройки и в XVIII, и в XIX веках остаются значительные участки садов, выгонов и т. п. Выводить слободы за пределы стен приходилось только в некоторых особых случаях (Немецкая и Мещанская слободы, например), но позже их охватит Камер-Коллежский вал, ставший в наши дни основой для так называемого Третьего кольца.

Конечно, шли и другие процессы. Если при строительстве конца XV — начала XVI века древняя и, вероятно, довольно хаотичная планировка ближайших к Кремлю территорий была существенно изменена и стала более регулярной (археология показывает смену направлений главных улиц, ориентировки домов и храмов и т. п.), то после крупных пожаров XVI — начала XVII века город совершает обычное для русской культуры «попятное движение», так сказать, прирастая назад к традиции, «зарастая бытом» и понемногу утрачивая заложенную итальянскими инженерами тенденцию к «регулярности». Эта «натурализация» продолжалась и в XVIII веке.

Конечно, с Москвы еще не раз пытались стянуть, так сказать, теплое и засаленное одеяло «натуральности», раз и навсегда перепланировать «органический» город, превратив его в «нормальный» и спроектированный. Но она упорно натягивает его снова и снова. Дело в том, что к появлению «спроектированнной» Москвы привела уже первая попытка, которую условно можно назвать «русско-итальянским проектом»; и заложенная в нем потенция развития оказалась столь сильной, что ее не смогли преодолеть ни планомерное восстановление города после пожара 1812 года, ни начавшееся наконец со второй половины XIX века в массовом порядке цельнокаменное строительство. (Соотношение ролей камня и дерева как основного материала в развитии Москвы и других русских городов хорошо известно, но вот отражение их многовековой борьбы друг с другом в характере русского строительства и быта все еще часто забывается — мы уже привыкли, что наши большие города — каменные. Но такая тема уведет нас слишком далеко.)

Казалось, более удачными (если хотите, более решительными и разрушительными) должны были стать попытки советского периода — от знаменитого плана «золотого города» А. В. Щусева (1923) до «великого сталинского плана реконструкции». Однако эти довоенные этапы, хотя и нанесли огромный урон исторической застройке, постоянно учитывали планировочные рамки «проекта XV—XVI веков» (проект Щусева, например, можно рассматривать просто как его развитие). Новая же стадия попыток борьбы со «средневековой» Москвой, в большей степени направленная на уничтожение именно изначальной планировки, то есть хрущевско-брежневская эпопея прокладки Калининского проспекта и «функционалистская» блочная застройка окраин привели, как ни странно, к противоположному результату: выйдя из границ, проведенных в XV—XVII веках, Москва начала каким-то образом воспроизводить именно «органическую» (чтобы не сказать хаотическую) структуру, в которую элементы централизованного планирования вносит в основном необходимость решать утилитарные проблемы компактного размещения населения и движения транспорта. По-моему, этот подход сохраняется в городе и сейчас.



Оговоримся: автор никогда не имел отношения к практике современного городского планирования, так что его высказывания в заключительной части статьи — это просто наблюдения и восприятие ситуации человеком, всю жизнь прожившим в Москве. Возможно, они в известной мере заинтересуют специалистов.



Ни в XVIII, ни в XIX, ни в первой половине XX столетия главных черт «старой» Москвы XV—XVII веков стереть не удалось, она практически полностью сохраняла свой характер и давала историкам градостроительства право настаивать как на главной черте «зрелища Москвы» на сочетании городского ландшафта с сельским. Это сочетание было столь устойчивым, что сохранилось (сквозь бурную строительную деятельность эпохи модерна, сталинскую индустриализацию и «расселение» 1960 — 1970-х годов) вплоть до второй половины XX века — но сейчас оно в прошлом.

>Обсудить на форуме (1)

...